Кыргыз эл коомдук бирикмеси

«Уже тогда некоторые понимали, что ситуация является очень опасной. Без создания цивилизованного, современного, ориентированного на развитие кыргызского национального проекта никакого движения не будет. Однако работы в этом направлении двигались очень медленно и при весьма косвенном участия государства», - отметил в своей статье известный кыргызстанский аналитик Валентин Богатырев.

Вне зависимости от того, кем и в какие геополитические сценарии включается Кыргызская Республика, невозможно отрицать то обстоятельство, что процессы и, соответственно, события, происходящие в стране, генерируются и подпитываются, прежде всего, внутренней логикой развития.

Существует как минимум три, так сказать, геополитические версии того, что явилось причиной и движущей силой июньского конфликта на юге страны. Это версия американского проекта дестабилизации Центральной Азии и расширения присутствия в регионе сил НАТО, версия исламского проекта создания ферганского халифата и версия российского проекта установления контроля над Узбекистаном и Центральной Азией в целом.

Кроме этих глобальных версий, в Кыргызстане наиболее распространенными являются: версия официального Бишкека о бакиевском контрперевороте и, если можно так сказать, «народная» версия об узбекском плане создания автономии и даже отделения ее от Кыргызстана.

Такое разнообразие и живучесть версий объясняется совершенно просто: все они не только вероятны, но и отражают реальные интересы всех этих сторон. Действительно, немало людей в США думают об основаниях продления и расширения американского присутствия и влияния в регионе. Действительно, немало людей в России хотели бы поставить под контроль Узбекистан и конфликт – хороший способ выйти на это.

Действительно, существует немало исламских организаций, не только думающих, но и пытающихся доказать, что без создания халифата не будет мира и процветания в Ферганской долине и всей Центральной Азии.

Действительно, план дестабилизации на юге обсуждался и поддерживался изгнанной кыргызской властью. И наконец, действительно, некоторые кыргызстанские политики узбекского происхождения мечтали и говорили об автономии.

Нет ничего невероятного в том утверждении, что в конфликте были заинтересованы все возможные как внешние, так и внутренние игроки.

Но ограничиться ссылкой на те или иные интересы было бы недостаточно. На наш взгляд гораздо более важным, и более полезным, является оценка событий с точки зрения внутренних процессов, происходящих в Кыргызстане.

И тут легко увидеть, что все события последних лет, эти две «революции» или «переворота», как угодно, межэтнические конфликты, нарастание национализма, являются проявлением чего-то более системного и глубинного, чем просто спонтанные выступления народа.

Мы имеем дело с этапом острых политических, социокультурных и идеологических трансформаций, причина возникновения которых – предпринимаемая страной попытка выхода из затянувшегося на двадцать лет идентификационного кризиса, кризиса национального самоопределения.

Вся проблема в том, что Кыргызстан, получив довольно редкий шанс самостоятельного исторического проектирования, до сих пор не смог воспользоваться им. Курс и политика периода первого президента – это отказ от самостоятельного пути и выбор в пользу модернизации по внешнему образцу, западному. Курс и политика второго президента – также следование внешнему образцу, но только другому, российскому. И тот и другой путь, как показала история, - тупиковые.

Как и во многих таких случаях, энергетику выхода задает национализм, или тот комплекс национальных идей, представлений и чувств, который формирует этническое самосознание и национальное самопроектирование.

Именно национализм был энергетическим источником протестов 2001 года, приведшим к так называемым Аксыйским событиям, которые положили начало последующему изгнанию первого президента.

Итак, кыргызский национализм: в чем его особенности, и к чему все это приведет?

Отчетливо видно, что существовало два этапа нового кыргызского национализма.

Первый, национализм первых лет независимости был в большей степени умозрительным, интеллектуальным феноменом. В его повестке были вопросы языка, культуры, истории.

Ответом на него или его результатом стало как возвращение кыргызского языка в повседневную жизнь страны на всех ее территориях, так и историческая концепция 2200-летия кыргызской государственности, или попытка построения национальной идеологии на основе принципов Манаса. Это был национализм духа.

Но как показало развитие событий, его мощности оказалось недостаточно, чтобы породить национальное самоопределение. Национальный проект будущего, национальная идеология, национальная этика так и не появились. Причина была в том, что слой национальной элиты оказался слишком тонким, а ее ответственность за проектирование нации – слишком недостаточной. Ресурсы же власти, в силу разных причин, не были в достаточной степени сконцентрированы на этих вопросах. Власть, к сожалению, занималась не будущим народа, а собственным будущим.

Уже тогда некоторые понимали, что ситуация является очень опасной. Без создания цивилизованного, современного, ориентированного на развитие кыргызского национального проекта никакого движения не будет. Однако работы в этом направлении двигались очень медленно и при весьма косвенном участия государства.

Последствия пренебрежения концептуальными проблемами национального самоопределения не заставили себя ждать. На смену романтическому национализму первых лет кыргызской государственности приходит национализм экзистенциальный, жесткий, брутальный.

Содержанием нового, второго этапа кыргызского национального самоопределения уже были явления не духовного, а сугубо материального порядка. Земля, собственность, имущество, материальные ресурсы государства.

Особенностью является то, что национализм в Кыргызстане носит не проектно заданный государством, не духовно-ренессансный, а протестный характер. То есть в основе лежит не мечта, не исторически мотивированные амбиции или план, а социальный и психологический протест против кыргызской реальности. В этом скажем, отличие от того национализма, который имеет место в Казахстане, или Таджикистане, или Туркмении.

Два типа протеста мы видим в процессах и событиях последних лет и особенно последних месяцев.

Первый – это отрицание советской нормативности, того типа отношений, который продолжает существовать и определять ситуацию в большинстве постсоветских стран и, прежде всего, - России. В силу особенностей запуска новой государственности, Кыргызская Республика двигалась и двигается по пути, отличному от того, что выбрали ее соседи, ориентируясь на идеалы социальной свободы, сетевого мира, открытого общества. Это – линия на усложнение социальной организации, множественность разного. Клановость власти, ограничение свобод, другие характеристики советского типа социальной организации сталкиваются здесь с острым неприятием и сопротивлением.

Второй протест связан с отказом от страновой полиэтничности. Нарастание моноэтнического самосознания, имевшее, как показывали исследования, место во все годы суверенного существования страны, что абсолютно закономерно для первых фаз национального самоопределения, шло через этническое растождествление, отчуждение и противопоставление себя другим. Стоит напомнить, что никогда в Кыргызстане не существовало этнической политики как таковой.

В лучшем случае, а это было время Аскара Акаева, строились не более чем декорации межэтнического согласия, которые на самом деле только все больше и больше усугубляли ситуацию. Моноэтнизм, вполне естественный как тип и фаза национализма, был линией на схлопывание, упрощение, архаизацию социального пространства. И он поддерживался тем обстоятельством, что в последние годы архаизация, потеря глубины и сложности была общим процессом для всех сфер жизни: для управления, для экономики, для образования, для культуры.

Очевидная разнонаправленность этих общественных устремлений, общественных воль и соответствующих им тенденций и политик создает то самое поле напряжения, критическое состояние, которое порождает и политические перевороты, и кровавые социальные конфликты.

Нет необходимости объяснять, почему возникли эти тенденции. Для страны, не имеющей образа будущего, достаточной ресурсной базы для обеспечения не только развития, но и выживания, устойчивой этнической конструкции, внятной национальной идеологии и этики, для малочисленного народа, обремененного многочисленными проблемами, скорее было бы странным, если бы не произошло того, что происходит.

Особенностью же протестного формата возрождения национального самосознания является высокая степень конфликтогенности: будь это конфликт против власти или против другого этноса.

По всем этим причинам, мы видим, как бы одновременно две страны.

Одна из них – тот самый внутриконтинентальный островок демократии и свободолюбия, где отвергаются и свергаются клановые режимы, царит практически абсолютная свобода слова, создается парламентская республика.

И здесь же другая страна, где жесткий национализм является общественно оправданным и обретает черты практически государственной политики, где царит революционная целесообразность большевистского типа, где не соблюдаются права человека. Это страна, которая, мягко говоря, непонятна мировому сообществу.

Этот вот дуализм проявляется во всех сферах: экономической, политической, духовной.

Мы, например, видим два противоположных подхода к принципам организации экономических отношений, совмещенных в голове одного президента или одного правительства. С одной стороны - это признание основополагающей роли частной собственности и рынка, с другой – идеи национализации, государственного рэкета в отношении имущих, тарифный популизм.

Существует также два противоречащих видения и два различных подхода к принципам общественной самоорганизации, политическому устройству страны. И дело не только в дискуссии по поводу европейской или национальной модели политического устройства, не в том, должен или нет быть курултай. Дихотомия опять проходит не по политическим позициям, а по головам каждого кыргызского политика. Сторонники демократии, парламентаризма, правового общества и так далее демонстрируют одновременно жесткие авторитарные схемы поведения, игнорирование законов. И наоборот, автократы проявляют себя большими либералами, чем демократы.

Серьезным ухудшающим обстоятельством является практически полное отсутствие национальных религиозных механизмов социальной регуляции. Религия в весьма незначительной степени участвует в тех процессах, которые происходят в кыргызском обществе.

Действительно, в последние годы существенно усилилась мощность и число каналов исламского воздействия на умонастроения людей. Но мы также видим, что ислам весьма специфическим образом существует на кыргызской площадке.

Во-первых, это не философский, не концептуальный феномен. Более того, кыргызское философское мировоззрение устроено совершенно по-другому и отделяет себя от исламского.

Во-вторых, ислам не витальное явление в кыргызском обществе. Он существует скорее как обрядовая форма или как некоторые, достаточно локализованные формы поведения, чем как социальная нормировка, не говоря уже об индивидуальной экзистентности. В реальных жизненно важных ситуациях в кыргызском обществе всегда идет обращение не к по-исламски персонифицированному Всевышнему, а к духам предков или родовым ценностям, к доисламским и внеисламским магическим ритуалам.

В-третьих, ислам для кыргызов выступает не как самоценность, а как некоторая альтернатива негативным явлениям. Основной мотивацией, например, того, что кыргызские родители отдают детей в турецкие лицеи, где существует исламская модель организации жизни, является не качество образования или не возможность приобщиться к исламским источникам, а гарантия того, что дети не увидят в школе наркотиков, рэкета, сквернословия и так далее, чем полна светская школа.

В-четвертых, ислам как модель поведения принимается только в той части, которая связана с исторически сформировавшимися традициями народа. Поэтому многие каноны ислама игнорируются кыргызским обществом, причем даже той его частью, кто считает себя мусульманами.

И, в-пятых, кыргызы в очень малой степени принимают и чувствуют мусульманское единство. И события на юге особенно убедительно это показали. Никакого чувства единоверцев не было и в помине. Мы видим, что кыргызы, мусульманский, казалось бы, Кыргызстан и со стороны исламского мира весьма в малой степени воспринимается как исламское общество. Этническое единство для кыргызов оказалось гораздо, существенно большей ценностью, чем религиозное.

Последнее приводимое здесь замечание об особенностях кыргызского ислама касается его исключительно слабой политической роли. Дело не только в отсутствии и запрете на создание партий по религиозным основаниям. Кыргызский ислам не имеет собственных институтов, обладающих высокой степенью политического авторитета и влияния. В этом смысле происходящее в духовном управлении мусульман Кыргызстана в точности копирует все пороки светской власти.

Все эти особенности кыргызского общества и кыргызского пути можно трактовать по-разному, в зависимости от того, как вы относитесь к жизни вообще.

Пессимистическая точка зрения и пессимистический сценарий для страны заключаются в определении Кыргызстана, как несостоявшегося государства, неспособного к самостоятельному управлению. Кыргызстан, говорят сторонники этой точки зрения, –источник угроз для стабильности в регионе. И далее выводы о необходимости введения внешнего управления с вариантами: российского или американского (европейского).

Другая точка зрения представляет Кыргызскую Республику как площадку будущего, единственную надежду в регионе на выход к новому центральноазиатскому цивилизационному проекту. Здесь формируется принципиально новое для Центральной Азии демократическое общественное устройство. Здесь из обломков российско-советского империализма рождается национальная идентичность. Здесь отрабатывается модель экономического выживания и развития для малых, обделенных ресурсами народов. Кыргызстан в этом смысле – точка развития, ядро будущего роста, зародыш новой Центральной Азии.

Именно этим, родовыми муками идентичности объясняется весь трагический контекст кыргызской истории. Именно проживание, переживание, рефлексия политических потрясений и социальных трагедий в состоянии породить и породит кыргызский народ как субъекта собственной истории и кыргызское государство, новую кыргызскую государственность.

Конечно, это нисколько не утешает, особенно тех, кто понес трагические невосполнимые потери. Но мы оказались в жерновах истории, а это всегда больно.

Валентин Богатырев, руководитель аналитического консорциума «Перспектива»

«Уже тогда некоторые понимали, что ситуация является очень опасной. Без создания цивилизованного, современного, ориентированного на развитие кыргызского национального проекта никакого движения не будет. Однако работы в этом направлении двигались очень медленно и при весьма косвенном участия государства», - отметил в своей статье известный кыргызстанский аналитик Валентин Богатырев.

Вне зависимости от того, кем и в какие геополитические сценарии включается Кыргызская Республика, невозможно отрицать то обстоятельство, что процессы и, соответственно, события, происходящие в стране, генерируются и подпитываются, прежде всего, внутренней логикой развития.

Существует как минимум три, так сказать, геополитические версии того, что явилось причиной и движущей силой июньского конфликта на юге страны. Это версия американского проекта дестабилизации Центральной Азии и расширения присутствия в регионе сил НАТО, версия исламского проекта создания ферганского халифата и версия российского проекта установления контроля над Узбекистаном и Центральной Азией в целом.

Кроме этих глобальных версий, в Кыргызстане наиболее распространенными являются: версия официального Бишкека о бакиевском контрперевороте и, если можно так сказать, «народная» версия об узбекском плане создания автономии и даже отделения ее от Кыргызстана.

Такое разнообразие и живучесть версий объясняется совершенно просто: все они не только вероятны, но и отражают реальные интересы всех этих сторон. Действительно, немало людей в США думают об основаниях продления и расширения американского присутствия и влияния в регионе. Действительно, немало людей в России хотели бы поставить под контроль Узбекистан и конфликт – хороший способ выйти на это.

Действительно, существует немало исламских организаций, не только думающих, но и пытающихся доказать, что без создания халифата не будет мира и процветания в Ферганской долине и всей Центральной Азии.

Действительно, план дестабилизации на юге обсуждался и поддерживался изгнанной кыргызской властью. И наконец, действительно, некоторые кыргызстанские политики узбекского происхождения мечтали и говорили об автономии.

Нет ничего невероятного в том утверждении, что в конфликте были заинтересованы все возможные как внешние, так и внутренние игроки.

Но ограничиться ссылкой на те или иные интересы было бы недостаточно. На наш взгляд гораздо более важным, и более полезным, является оценка событий с точки зрения внутренних процессов, происходящих в Кыргызстане.

И тут легко увидеть, что все события последних лет, эти две «революции» или «переворота», как угодно, межэтнические конфликты, нарастание национализма, являются проявлением чего-то более системного и глубинного, чем просто спонтанные выступления народа.

Мы имеем дело с этапом острых политических, социокультурных и идеологических трансформаций, причина возникновения которых – предпринимаемая страной попытка выхода из затянувшегося на двадцать лет идентификационного кризиса, кризиса национального самоопределения.

Вся проблема в том, что Кыргызстан, получив довольно редкий шанс самостоятельного исторического проектирования, до сих пор не смог воспользоваться им. Курс и политика периода первого президента – это отказ от самостоятельного пути и выбор в пользу модернизации по внешнему образцу, западному. Курс и политика второго президента – также следование внешнему образцу, но только другому, российскому. И тот и другой путь, как показала история, - тупиковые.

Как и во многих таких случаях, энергетику выхода задает национализм, или тот комплекс национальных идей, представлений и чувств, который формирует этническое самосознание и национальное самопроектирование.

Именно национализм был энергетическим источником протестов 2001 года, приведшим к так называемым Аксыйским событиям, которые положили начало последующему изгнанию первого президента.

Итак, кыргызский национализм: в чем его особенности, и к чему все это приведет?

Отчетливо видно, что существовало два этапа нового кыргызского национализма.

Первый, национализм первых лет независимости был в большей степени умозрительным, интеллектуальным феноменом. В его повестке были вопросы языка, культуры, истории.

Ответом на него или его результатом стало как возвращение кыргызского языка в повседневную жизнь страны на всех ее территориях, так и историческая концепция 2200-летия кыргызской государственности, или попытка построения национальной идеологии на основе принципов Манаса. Это был национализм духа.

Но как показало развитие событий, его мощности оказалось недостаточно, чтобы породить национальное самоопределение. Национальный проект будущего, национальная идеология, национальная этика так и не появились. Причина была в том, что слой национальной элиты оказался слишком тонким, а ее ответственность за проектирование нации – слишком недостаточной. Ресурсы же власти, в силу разных причин, не были в достаточной степени сконцентрированы на этих вопросах. Власть, к сожалению, занималась не будущим народа, а собственным будущим.

Уже тогда некоторые понимали, что ситуация является очень опасной. Без создания цивилизованного, современного, ориентированного на развитие кыргызского национального проекта никакого движения не будет. Однако работы в этом направлении двигались очень медленно и при весьма косвенном участия государства.

Последствия пренебрежения концептуальными проблемами национального самоопределения не заставили себя ждать. На смену романтическому национализму первых лет кыргызской государственности приходит национализм экзистенциальный, жесткий, брутальный.

Содержанием нового, второго этапа кыргызского национального самоопределения уже были явления не духовного, а сугубо материального порядка. Земля, собственность, имущество, материальные ресурсы государства.

Особенностью является то, что национализм в Кыргызстане носит не проектно заданный государством, не духовно-ренессансный, а протестный характер. То есть в основе лежит не мечта, не исторически мотивированные амбиции или план, а социальный и психологический протест против кыргызской реальности. В этом скажем, отличие от того национализма, который имеет место в Казахстане, или Таджикистане, или Туркмении.

Два типа протеста мы видим в процессах и событиях последних лет и особенно последних месяцев.

Первый – это отрицание советской нормативности, того типа отношений, который продолжает существовать и определять ситуацию в большинстве постсоветских стран и, прежде всего, - России. В силу особенностей запуска новой государственности, Кыргызская Республика двигалась и двигается по пути, отличному от того, что выбрали ее соседи, ориентируясь на идеалы социальной свободы, сетевого мира, открытого общества. Это – линия на усложнение социальной организации, множественность разного. Клановость власти, ограничение свобод, другие характеристики советского типа социальной организации сталкиваются здесь с острым неприятием и сопротивлением.

Второй протест связан с отказом от страновой полиэтничности. Нарастание моноэтнического самосознания, имевшее, как показывали исследования, место во все годы суверенного существования страны, что абсолютно закономерно для первых фаз национального самоопределения, шло через этническое растождествление, отчуждение и противопоставление себя другим. Стоит напомнить, что никогда в Кыргызстане не существовало этнической политики как таковой.

В лучшем случае, а это было время Аскара Акаева, строились не более чем декорации межэтнического согласия, которые на самом деле только все больше и больше усугубляли ситуацию. Моноэтнизм, вполне естественный как тип и фаза национализма, был линией на схлопывание, упрощение, архаизацию социального пространства. И он поддерживался тем обстоятельством, что в последние годы архаизация, потеря глубины и сложности была общим процессом для всех сфер жизни: для управления, для экономики, для образования, для культуры.

Очевидная разнонаправленность этих общественных устремлений, общественных воль и соответствующих им тенденций и политик создает то самое поле напряжения, критическое состояние, которое порождает и политические перевороты, и кровавые социальные конфликты.

Нет необходимости объяснять, почему возникли эти тенденции. Для страны, не имеющей образа будущего, достаточной ресурсной базы для обеспечения не только развития, но и выживания, устойчивой этнической конструкции, внятной национальной идеологии и этики, для малочисленного народа, обремененного многочисленными проблемами, скорее было бы странным, если бы не произошло того, что происходит.

Особенностью же протестного формата возрождения национального самосознания является высокая степень конфликтогенности: будь это конфликт против власти или против другого этноса.

По всем этим причинам, мы видим, как бы одновременно две страны.

Одна из них – тот самый внутриконтинентальный островок демократии и свободолюбия, где отвергаются и свергаются клановые режимы, царит практически абсолютная свобода слова, создается парламентская республика.

И здесь же другая страна, где жесткий национализм является общественно оправданным и обретает черты практически государственной политики, где царит революционная целесообразность большевистского типа, где не соблюдаются права человека. Это страна, которая, мягко говоря, непонятна мировому сообществу.

Этот вот дуализм проявляется во всех сферах: экономической, политической, духовной.

Мы, например, видим два противоположных подхода к принципам организации экономических отношений, совмещенных в голове одного президента или одного правительства. С одной стороны - это признание основополагающей роли частной собственности и рынка, с другой – идеи национализации, государственного рэкета в отношении имущих, тарифный популизм.

Существует также два противоречащих видения и два различных подхода к принципам общественной самоорганизации, политическому устройству страны. И дело не только в дискуссии по поводу европейской или национальной модели политического устройства, не в том, должен или нет быть курултай. Дихотомия опять проходит не по политическим позициям, а по головам каждого кыргызского политика. Сторонники демократии, парламентаризма, правового общества и так далее демонстрируют одновременно жесткие авторитарные схемы поведения, игнорирование законов. И наоборот, автократы проявляют себя большими либералами, чем демократы.

Серьезным ухудшающим обстоятельством является практически полное отсутствие национальных религиозных механизмов социальной регуляции. Религия в весьма незначительной степени участвует в тех процессах, которые происходят в кыргызском обществе.

Действительно, в последние годы существенно усилилась мощность и число каналов исламского воздействия на умонастроения людей. Но мы также видим, что ислам весьма специфическим образом существует на кыргызской площадке.

Во-первых, это не философский, не концептуальный феномен. Более того, кыргызское философское мировоззрение устроено совершенно по-другому и отделяет себя от исламского.

Во-вторых, ислам не витальное явление в кыргызском обществе. Он существует скорее как обрядовая форма или как некоторые, достаточно локализованные формы поведения, чем как социальная нормировка, не говоря уже об индивидуальной экзистентности. В реальных жизненно важных ситуациях в кыргызском обществе всегда идет обращение не к по-исламски персонифицированному Всевышнему, а к духам предков или родовым ценностям, к доисламским и внеисламским магическим ритуалам.

В-третьих, ислам для кыргызов выступает не как самоценность, а как некоторая альтернатива негативным явлениям. Основной мотивацией, например, того, что кыргызские родители отдают детей в турецкие лицеи, где существует исламская модель организации жизни, является не качество образования или не возможность приобщиться к исламским источникам, а гарантия того, что дети не увидят в школе наркотиков, рэкета, сквернословия и так далее, чем полна светская школа.

В-четвертых, ислам как модель поведения принимается только в той части, которая связана с исторически сформировавшимися традициями народа. Поэтому многие каноны ислама игнорируются кыргызским обществом, причем даже той его частью, кто считает себя мусульманами.

И, в-пятых, кыргызы в очень малой степени принимают и чувствуют мусульманское единство. И события на юге особенно убедительно это показали. Никакого чувства единоверцев не было и в помине. Мы видим, что кыргызы, мусульманский, казалось бы, Кыргызстан и со стороны исламского мира весьма в малой степени воспринимается как исламское общество. Этническое единство для кыргызов оказалось гораздо, существенно большей ценностью, чем религиозное.

Последнее приводимое здесь замечание об особенностях кыргызского ислама касается его исключительно слабой политической роли. Дело не только в отсутствии и запрете на создание партий по религиозным основаниям. Кыргызский ислам не имеет собственных институтов, обладающих высокой степенью политического авторитета и влияния. В этом смысле происходящее в духовном управлении мусульман Кыргызстана в точности копирует все пороки светской власти.

Все эти особенности кыргызского общества и кыргызского пути можно трактовать по-разному, в зависимости от того, как вы относитесь к жизни вообще.

Пессимистическая точка зрения и пессимистический сценарий для страны заключаются в определении Кыргызстана, как несостоявшегося государства, неспособного к самостоятельному управлению. Кыргызстан, говорят сторонники этой точки зрения, –источник угроз для стабильности в регионе. И далее выводы о необходимости введения внешнего управления с вариантами: российского или американского (европейского).

Другая точка зрения представляет Кыргызскую Республику как площадку будущего, единственную надежду в регионе на выход к новому центральноазиатскому цивилизационному проекту. Здесь формируется принципиально новое для Центральной Азии демократическое общественное устройство. Здесь из обломков российско-советского империализма рождается национальная идентичность. Здесь отрабатывается модель экономического выживания и развития для малых, обделенных ресурсами народов. Кыргызстан в этом смысле – точка развития, ядро будущего роста, зародыш новой Центральной Азии.

Именно этим, родовыми муками идентичности объясняется весь трагический контекст кыргызской истории. Именно проживание, переживание, рефлексия политических потрясений и социальных трагедий в состоянии породить и породит кыргызский народ как субъекта собственной истории и кыргызское государство, новую кыргызскую государственность.

Конечно, это нисколько не утешает, особенно тех, кто понес трагические невосполнимые потери. Но мы оказались в жерновах истории, а это всегда больно.

Валентин Богатырев, руководитель аналитического консорциума «Перспектива»